Жизнь Ирины становилась все труднее, сложнее и запутанней.

В тот жуткий вечер, побыв в компании пьяных офицеров, переодевшихся кто мастеровым, к го обывателем, она вернулась домой смятенная, больная, плачущая; от нее пахло мешаными винами, а может быть, даже и коньяком, она уж не помнила, что подливали ей там, в разгульном, заплеванном доме на Фонарном.

Ирина не знала, что сказать Илье, как объяснить свое непривычное ему состояние. Правду сказать было немыслимо, она видела перед собой почтительно настороженные глаза своего провожатого и его слова: «В этой руке моя честь, моя жизнь, тайны и судьбы многих и многих». Нет, что бы ни случилось, хоть на дыбу, хоть на костер, Ирина не может стать доносчицей, не может. Но что же, что сказать, как объяснить Илье? Она рыдала, поливая слезами подушки. Илья сидел возле и гладил ее по саине, по плечам, по затылку в темно-каштановых завитках. Обычно, когда в их жизни случались неприятности, от этой его чуткой, заботливой руки ей становилось лучше, спокойней, светлее на душе. А тут от его доброты, от его ласки было еще хуже, делалось просто невыносимо, непереносимо и настолько скверно, что она бы уже не плакала, а выла, выла, как волчица, лесным длинным воем. Но в коридоре, там, за дверьми, неслышной тенью скользила девка Санька, все слушала, во все готова была влезть и только невозможность, недопустимость душевного обнажения перед чужим, любопытствующим человеком удерживала Ирину от этого крика.

Как все на свете, неостановимый ее плач имел и вторую свою — добрую — сторону. Пока Ирина металась среди подушек, в голову ей пришло хотя и уязвимое, но довольно правдоподобное объяснение. Илья простодушный, он поверит, он должен поверить, он не может не поверить. Она сказала, что у нее вдруг закружилась голова. «Ты знаешь, я была одной дамы. Она обещала мне шерсти, чтобы связать тебе фуфайку. И вот шла обратно, так далеко...» Словом, она упала. Какие-то добрые, очень добрые люди подобрали ее, привели к себе в дом и, чтобы вернуть силы, заставили выпить рюмку самогону. «Такая пакость, такая пакость, меня тошнит, мне очень плохо. Но ничего же другого у них не было, Илюшенька».