Весь День, среди заседаний, среди разговоров с пред ставителями воинских частей и вооруженных заводских отрядов, в непрестанной пестрой суетне, которой с утра до ночи, а ~то и ночью были заполнены этажи Смольного, Благовидов помнил о том, что после вчерашней стрельбы не почистил и не смазал наган. Еще в училище он прочно усвоил: сам не ешь, не пей, не спи, а оружие приведи в порядок. Его беспокоило, что он никак не мог урвать минутку и выполнить эту железную армейскую заповедь.

Лишь под вечер хромой красноармеец Савельев, прикомандированный к отделу, принес в медной кружке орудийного вязкого масла и лоскут льняной грубой ткани; а вместо шомпола в столе у Благовидова всегда хранилась толстая проволочина, на одном конце сплющенная, на другом — свернутая петлей.

Заодно уж хозяйственный Савельев прихватил со второго этажа, где была столовая, и солдатскую манерку кипятку. Вместе с несколькими дробинками сахарина он бросил в кипяток подгорелую черную корку, помешал оловянной ложкой, которую достал из-за обмотки, и поставил манерку перед Благовидовым. Разбирая наган, Благовидов время от времени прямо через край манерки прихлебывал сладковатую, отдающую распаренным хлебом горячую воду.

Части нагана, кружку с пушечным маслом, манерку — все это он расположил перед собой на мраморном подоконнике одной из комнат бывшего института, в котором российская знать — давно ли то было! — воспитывала своих благородных девиц.

Подоконник был обширен, как стол, и неспроста поэтому использовался он ныне именно в должности стола. Высокими стопами сгрудились на нем — все в красных и синих карандашных отметинах — прочитанные газеты; разлеглись толстые и тонкие папки с бумагами; меж папками и бумажным хламом густо лиловели склянки химических чернил; некогда белый камень подоконника покрылся кругами сажи от котелков и чайников; об него же — до того, конечно, как сюда вселился Благовидов, — гасили махорочные окурки, отчего остались тут ржавые оспенные пятна.

За окном, в вечерних сумерках, падал снег. Снежинки летели вкось, торопливо, густо, как бы спеша еще одним слоем укрыть площадь, и так уже заваленную сугробами, через которые автомобили пропахивали глубокие узкие траншеи, а люди протаптывали еще более узкие змеистые тропы.

В снежной кисее дымно плавали контуры отступивших от площади бледно-серых зданий, едва различались устья выходящих на нее Тверской и Шпалерной улиц, Суворовского проспекта.

Скоро год с того мартовского дня, как правительство Советской республики переехало в Москву. Пульс революции бился уже не в Петрограде, а в древней российской столице. Ленин и Свердлов увезли с собой почти всех своих соратников, с которыми провели здесь огненные Октябрьские дни 1917 года. Петроград, казалось, опустел, сжался от холода и голода, заледенел, оцепенел. Теперь из него только брали и брали. Брали красноармейцев, брали коммунистов; в новые и новые отряды Красной Армии уходили рабочие; кочегарки многих заводов угасли, а с них все еще не переставали требовать оружия, подчищали на складах остатки снарядов, пороха, патронов. Все в Питере было теперь не самым главным, все стало в нем как бы второстепенным.