Дворникова жена, из холуйской услужливости храня тайну своей барыни, одного не сказала Благовидову. Не сказала она, что собственные же ее дворничихины сыновья, парни-подростки, как раз и помогли барыне осуществить первый переезд на другую квартиру- Без шума, без какого-либо афиширования, одним хмурым, пасмурным питерским вечерком, они на тележке все, что осталось у баронессы от ее былых богатств, перевезли на квартиру старой приятельницы Марии Дмитриевны, в район Рождественских улиц. Квартира была солнечная, веселая. Может быть, непривычно тесноватая. Но двоим-то им к чему хоромы? Приятельница разводила цветы, от цветов в трех комнатках было зелено и свежо. Устраиваясь в одной из них, Мария Дмитриевна развесила по стенам фотографические портреты Николая Егоровича и сына Пети, которого фотографы запечатлели в эффектных мундирах конного гвардейца.

Жизнь пошла своим чередом. Но кое-что с этих дней все-таки изменилось. Умные люди присоветовали Марии Дмитриевне позамести следы. Не надо, чтобы кто-то знал о Николае Егоровиче, застрявшем в Ревеле, о ее военном сыне, обитавшем в Крыму. Подправили слегка в бумагах, и Мария Дмитриевна хотя и осталась Марией Дмитриевной и даже по фамилии Врангель, но уже перестала быть баронессой, а главное, вновь превратилась в девицу. «Девица Врангель». Несколько престарелая, на седьмом десятке, но девица. В таком ее состоянии, поскольку большевики позаимствовали из евангелия заповедь «кто не работает, тот не ест», дабы получать карточки на продовольствие и «дензнаки», добрые знакомые люди устроили Марию Дмитриевну на советскую службу в музей Александра III. Почти все в этом прибежище были свои, рука большевиков ощущалась тут по их терминологии, лишь в общем и целом, а дело делали, или скорее ничего не делали, люди старого, привычного Марии Дмитриевне мира. Мария Дмитриевна, девица Врангель, была не чужда искусствам и даже сама в былые годы грешила живописью; приятели определили ее поэтому на должность научного сотрудника музея с соответствующим пайком и окладом жалованья.

Жить бы да не тужить, дожидаться возвращения Николая Егоровича. Но Николай Егорович не приехал: закрыли границы. Закрылся и проезд в.Крым, время ушло. Что ни новый день, то жизнь становилась труднее, ужаснее, беспросвет-ней. Еще более страшное началось летом, после того как социалисты-революционеры затеяли свои бессмысленные покушения на большевистских руководителей. Прежде они стреляли в великого князя Сергея Александровича, в разных градоначальников, в генералов. Теперь же эти странные революционеры поубивали в Петрограде красных вождей Володарского и Урицкого, ранили в Москве Ленина. Из-за их покушений пошли обыски, аресты.

Офицер, который поддерживал Марию Дмитриевну, как бы подслушал ее думы о недавних днях.

— Удивляюсь, баронесса, — сказал он, — как только вам удалось избежать большевистских застенков. Многие из ваших знакомых, как известно, попали в тюрьму, не правда ли?