Говорливая жена дворника верно сказала Благовидову, что старая баронесса недолго прожила в своей квартире после отъезда барона. Барон, ее муж, отец генерала, был человеком, неплохо изведавшим жизнь, расчетливым, коммерческим. Уже в январе 1918 года, через каких-нибудь полтора месяца после того, как произошел переворот, он сообразил, что власть большевиков совсем не кратковременный эпизод, как утверждали некоторые оптимисты, что на возврат былого рассчитывать быстро нельзя: по ухваткам новых хозяев России видно, какие невероятные неожиданности возможны в будущем, — и, не мешкая, занялся тем, чтобы все свое имущество — и об этом жена дворника сказала правду — превратить в деньги. Какие-то комиссионеры приводили каких-то людей; среди них мелькали дельцы из иностранных миссий; все вместе они уносили и увозили картины, которые и у себя в России и по странам Европы десятилетиями собирала Мария Дмитриевна, стаскивали по лестнице к ожидавшим иод окнами па улице подводам павловскую, александровскую мебель, свернутые в трубы восточные ковры, большим знатоком и ценителем которых считал себя Николай Егорович, укладывали в ящики со стружками старинный столовый фарфор, темное, тяжелое серебро.

Барон не учел одного: не надо бы вырученные так деньги помещать в банк; но он слишком привык к этому за свою деловую жизнь — поместил. Поразительно! Человек одновременно состоял и председателем правлений Амгуньского и Российского золотопромышленных обществ и членом правления акционерного общества русских электротехнических заводов; главное же — и это было его основной должностью — председательствовал в товариществе спиртоочистительных' заводов. И вот такой-то деловой человек — Мария Дмитриевна не могла примириться с его опрометчивостью — не сообразил, что большевики, последовательно разрушавшие все прежние основы России, конечно же, доберутся и до банковых вкладов. И добрались. 'Они не только запретили переводить капиталы за границу, но перестали даже выдавать по текущим счетам. «Теперь все, — сказал Николай Егорович, — надо принимать решительные меры». Пока еще было возможно, он перевел спирто-водочное товарищество в Ревель, следом выехал и сам. «Вернусь, — было сказано Марии Дмитриевне. — Надо лишь сначала осмотреться». Мария Дмитриевна осталась в Петрограде, чтобы на случай возвращения Николая Егоровича у них по-прежнему был свой уютный уголок в столице. Сын Петр звал ее в Крым, где после бегства из корпуса от большевиков он обосновался с женой. Но Крым, думалось Марии Дмитриевне, никуда от нее не уйдет. Крым — это на самый крайний случай.

На прежней, на их старой, давней квартире оставаться было нельзя: пусто, страшно в разоренных бесцеремонными покупщиками комнатах и к тому же неведомо, что еще на-придумывают большевики: скольких они поарестовали, скольких куда-то выслали. Не дай бог...