Ильич сказал тогда сурово и коротко: предательство! Да, предательство по всей своей сущности. И если оно как-бы прощено, то простить — это еще не значит забь;ть. Память не дает покоя, вызывает на раздумья, на сомнения, на новые и новые вопросы.

Застегивая шинель на крючки, Благовидов вышел через главный подъезд, задержался на каменных ступенях среди колонн, где в недавние дни стояли пулеметы и трехдюймовки, готовые к бою, устремившие дула в сторону цлощади, озаренной огнями костров. Сейчас на этих ступенях его ожидал Алешка Лабзаев со своей укороченной драгункой на ремне за плечом.

— Как решим? Пешочком пройдемся или на моторе? — задал ему вопрос Благовидов.

— На моторе бы лучше, — Лабзаев поплясывал в рыжих, изношенных сапогах. Ноги у него зябли.

Улицы, по которым, трудно переваливая через сугробы, покатился автомобиль, походили на черные ущелья среди угрюмых гор. Дома стояли темные. Редко где, то в нижнем окне, то в верхнем, далеко разбросанные один от другого по этажам, светились слабые светы, зыбкие, как болотные огни.

Но это еще не означало, что дома пустуют. Благовидов с Лабзаевым не раз бывали на обысках, на реквизициях, присутствовали при арестах в квартирах, которые с виду казались такими вот мертвыми, на самом же деле в глубинах своих жили бурной, затейливой жизнью. Это верно — народу в Петрограде поубавилось, сильно поубавилось. Одни — буржуи, прежняя знать царского режима — поудирали, кто в Финляндию и дальше по заграницам, кто в Киев, в Крым, на Дон; другие — рабочие, солдаты, кое-кто из служивой интеллигенции — отправились на фронты, со всех сторон охватившие Советскую республику. Но сколько бы ни уезжало народу, а в бывшей российской столице все еще оставалось более миллиона жителей. Из них, как числят в Петроградском Совете, триста с лишним тысяч рабочих, несколько десятков тысяч красноармейцев, несколько десятков тысяч чиновников, которые, покончив с открытым саботажем, ни шатко ни валко служат новой власти. Ну, а остальные-то кто? Кем заняты дворцы и особняки на Миллионной, на Сергиевской, Моховой, на Английской и Дворцовой набережных? Кто проживает в домах на Офицерской, на Вознесенском, на Садовой, на Невском, наконец? Много семей переселилось сюда с городских окраин; в сотни буржуйских, генеральских, княжеских квартир въехали новые жильцы из подвалов и с чердаков. Но все ли такие квартиры очищены от прежних хозяев? И разве до всех улиц, до всех переулков и закоулков огромного города, одного из крупнейших в мире, дойдешь, доберешься за какой-нибудь год Советской власти? И князья еще здравствуют в Питере, и бывшие финасовые, банковские воротилы чем-то в нем заняты, и офицерье ходит несчитанными табунами, и торговцев толпы, лавочников, спекулянтов. В посольских особняках, всем известно, целые общежития оборудованы для спешно принятых в английское, французское, турецкое подданство. До крайности щедрыми на выдачу своих паспортов оказались дипломаты Швейцарии.

Темный зимний город был и дружествен Благовидову с его молодым спутником: они же его завоевывали, они устанавливали в нем свою, народную власть; но был он и остро враждебен обоим: в нем все еще таились не пойманные с поличным, необезвреженные силы внутренней контрреволюции, которая, хватаясь за все, что возможно, поспешно искала путей для объединения с контрреволюцией, действовавшей извне.