— Здравствуйте, товарищ Зиновьев! — Благовидов ответил на рукопожатие.

— Что нового под Петроградом? Что финны? Что белогвардейцы в Эстонии? — Зиновьев говорил высоким звенящим голосом, отрывисто, как стрелял, и так громко, точно на митинге.

— Повое, товарищ Зиновьев, — это возня вокруг генерала Юденича в Гельсингфорсе.

— Кто? Юденич? Ерунда, товарищ Благовидов! Если из него хотят сделать северо-западного Колчака или Деникина —-пустой номер. Он не политик. Россия его помнит. Он мог душить и вешать безоружных армян в горах и мирных батум-цев, выдавая их в своих реляциях за турок, но с питерцами ему не тягаться. Будь здоров, товарищ Благовидов! — Зиновьев быстро, крепко ступая, зашагал вверх по лестнице. Как тени, двигались за ним, на полтора шага отступив, два его неизменных охранника с маузерами на ремнях.

Благовидов двойственно относился к Зиновьеву. С одной стороны, он его глубоко уважал, хотя бы за то, что именно Зиновьев, а никто другой провел с Ильичем столько дней в Разливе. Ну мог ли оказаться тогда рядом с Ильичем человек недостойный и случайный, какая-нибудь серая посредственность? Благовидову нравилось, как Зиновьев выступал перед красноармейцами, перед рабочими. Он говорил горячо, захватывающе, люди за' ним по его призыву готовы идти на любое трудное дело, в любое сражение. Но у Зиновьева было и нечто такое, что царапало душу Благовидова. Не мог он принять ни сердцем, ни головой, как такой видный, серьезный человек дошел до того, чтобы печатно оправдываться перед Временным правительством за события третьего-пято-го июля. Ленин тоже отвечал своим преследователям летом семнадцатого. Но как Ильич отвечал? Он был не обвиняемым, а обвинителем, с полным сознанием своей правоты громил противников, всю эту кадетско-эсеровскую свору. Зиновьев же странно и мелко крутился, оборонялся, почти выпрашивал прощения. Никому из товарищей Благовидова тогдашняя статья Зиновьева в газете «Рабочий и солдат» не понравилась. О ней много было толков и пересудов, и, хотя на собраниях в воинских частях, на фабриках, на заводах дружно выносились резолюции протеста против преследования вместе с Ильичем и его, Зиновьева, люди-то отделяли их, нет, не смешивали одного с другим. В человеческой жизни, считал Благовидов, бывают минуты, когда даже прирожденный трус не имеет права трусить, когда и он должен, обязан преодолеть себя. Товарищ Зиновьев, понятно, не трус; своей деятельностью в партии он доказал это. Тогда в чем же дело, в чем?.. А потом — и новая статья, которой он и Каменев фактически выдали врагам тайну предстоявшего Октябрьского восстания... Почему? Зачем? Что их толкнуло на это?