Санька тоже вышагивает с ним, с Павлом, в далекий поход к его родственникам.

В общем-то не кто иной, именно Павел виноват, что пришлось ей возвратиться к прежнему хозяину. Не прямо виноват, косвенно, но все-таки виноват. Сказал.о Саньке своему другу Косте Осокину. Ничего особенного не сказал. Просто так, что есть, мол, такая, служила у профессора Завадского, не выдержала обстановки, когда поют, гуляют, пристают, о чем-то шушукаются, сбежала в дом к ело, Павлову, брату Илье. «Немедленно должна вернуться к Завадскому, немедленно! — взволновался Осокин. - Свой человек нам нужен там знаешь как? Может она быть своим человеком?» — «Полагаю, что да, она хорошая», — насколько можно равнодушнее постарался ответить Павел. Но У Осокина по всему его скуластому лицу расплылась понимающая улыбка. «Очаровательные глазки, очаровали вы меня», — пропел он, радостно рассматривая Павла. — Снимаем, значит, монашеский клобук, и да здравствует жизнь!»

Павел насупился, ему вовсе не хотелось разговора о Саньке и о себе в таком тоне, и вообще он не желал никакого вмешательства в его личную жизнь. «Не может она вернуться к Завадскому, — ответил^ твердо. Не может. Понимаешь? Она сбежала, не сказавшись, и с того времени уже прошло больше двух педель». Осокин порасхаживал в комнате — дело было у Благовидова в Смольном, — постоял возле окна, подражая своему начальнику Яну Карловичу. «Может, — сказал, — может! Пусть объяснит своему профессору так. К ней приставали всякие там фраерьг, она не выдержала, подалась в свою новгородскую деревню- А там хотя и менее голодно и холодно, чем в Питере, зато жизнь темная, одна скукота вокруг, привыкла к столичному коловращению, да еще и замуж за какого-то моховика родители выдавать вздумали, вот и вернулась обратно. Поплакать надо, похлюпать носом. Профессор этот у нас на заметке. Он и сам не дурак, и во-

круг него крутятся не глупее нас субчики. Они тоже мозгами пошевелят. Будут подозревать. Но мы их перехитрим тем, что без полной уверенности трогать не станем. Пусть себе собираются, пусть что хотят, то и делают. Ни обысков, ни облав».

Павлу не хотелось, чтобы Санька шла в тот чертов вертеп, из которого она не без усилий вырвалась. Да и сама она захочет ли, еще спросить ее надо. Он был немало удивлен, когда, взяв Саньку в театр на оперу «Риголетто» — уж на что билет достался — и рассказав ей о планах Осокина, в ответ услышал: «Ежели за делом, Павел Андреевич, то согласная. Говорю ж вам, я бедовая. Только бомбу мне, леворверт бы надо».

Без бомбы и без «леворверта» вернулась Санька к Завадскому после долгой беседы с Осокппым и Яном Карловичем. Она поняла, почувствовала всю серьезность ее новой жизни. Завадский выслушал все, что она плела про деревню, про родителей, поросшего мохом жениха, и строго сказал: «Не будешь в другой раз дурой, не будешь от добра бегать».