Палач Гдова и Пскова Булак-Балахович бросил в Изборске свою баронессу и подался к забряцавшим оружием полякам. Петроград мог вновь помогать своими силами другим фронтам, другим армиям, мог готовить новые и новые отряды для юга и запада. Когда Павлу сказали, что для него есть боевое задание — командовать одним из таких отрядов, который может превратиться в полк й даже в дивизию, он обрадовался. Ему нелегко стало в Петрограде после нескольких выступлений с острой критикой Зиновьева. Зиновьев однажды даже сказал Павлу: «Вам бы молчать, Благовидов. У вас брат сдался в плен белым». — «Товарищ Зиновьев, стыдно! — ответил тогда за растерявшегося Павла Щукин. — Брат Благовидова погиб на боевом посту. Он расстрелян белыми в Ямбурге». Зиновьев кашлянул, и губы у него дернулись.
Узнав, что Павел уезжает, Санька попросилась с ним. «Все равно сбегу за вами, Павел Андреевич, — заявила она. — Уж лучше сразу решайте. Санитаркой буду, поварихой могу, прачкой — кем угодно, только чтоб с вами».
В жизнь Павла она вошла настолько, что он уже не мог без нее, спешил к ней в свободную минуту. Но вечером она, взятая на работу в ЧК посыльной, бегала в ликбез и самозабвенно училась. С ней можно было говорить о чем угодно, даже о самом серьезном, государственном. У нее был острый, цепкий ум, она могла рассудить самый запутанный жизненный вопрос. «Ладно, — сказал он ей, — поедем. Только, знаешь, придется предварительно оформить наши с тобой
отношения. Пожениться надо официально». — «Не надо,— просто ответила Санька. — А что, вам так-то плохо?» — «Да нет, что ты! Но все-таки...» - «Пустое, — сказала Санька на его не очень ясную речь. —- Может, потом разонравлюсь, другую какую встретите, вам легче будет отвязаться от меня. Вы человек хороший, Павел Андреевич, совестливый. Поженитесь со мной по бумагам, стесняться будете, ежели что... ежели уйти захотите. Мучиться станете. Нет уж, пусть так. Может, потом как-нибудь, если не раздумаете».
И вот она за его плечом, в длинной кожаной куртке, затянутая в поясе новым желтым ремнем. Кто бы ни шел мимо, все оборачиваются на нее: так умеет держаться, насмотревшись на Ирину Владимировну. Ян Карлович взглядывает на нее, и бровь его удивленно, вопрошающе поднята.
— Вас, гражданка, трудно стало узнать, — говорит как бы без улыбки, но улыбка почти неслышно ходит по морщинам его бледного лица. — Год назад прибегал к нам такой желтенький цыпленочек. А сейчас...
— Целая курица? — Санька весело смеется.
— Нет, почему же курица? Курица — птица глупая. Ты, Саня, райская птичка с золотыми перышками. — Ян Карлович трогает Санькины вьющиеся, солнечного цвета волосы под лихо заломленной серой папахой, перешитой из генеральской.
— А до чего же голосисто поет эта птичка! — говорит Фекла Дмитриевна. — Уши распустись. Вы бы послушали.

Ян Карлович тоже едет этим эшелоном. Но он сойдет в Москве. Его вызвал на работу в ВЧК товарищ Дзержинский. На месте Яна Карловича остается Осокин,, которого за активное участие в разгроме белого подполья в Петрограде отметили и повысили. «Судьба играет человеком, — сказал тогда Осокин. — Она изменчива порой».

— Бери его к себе, Костя, этого молодца. — Павел положил руку на плечо Алексея Лабзаева. — Пусть на смену тебе растет. Чека, наверно, долго еще быть. Кто знает, когда эти подполья кончатся, когда буржуазный мир перестанет щелкать зубами на нас. Из Алешки может толковый чекист получиться. Я им мало занимался, на побегушках он у меня был. Винюсь.
Состав возле перрона дернулся, загремели буфера, вагоны от одного к другому с грохотом передавали толчок прицепленного паровоза. Вдоль вагонов понеслась команда.
Пожаты крепко руки, незаметно смахнуты с ресниц соленые капли, которые, как ни хмурься, как ни суровей, выдадут тебя в последнюю минуту. И вот, медленно уплывая по рельсам в неведомое, на новые фронты, к новым боям, стоят в распахнутой двери теплушки Павел и Санька. Павел обнял Саньку, охватив рукой ее плечи. За Павлом и Санькой дымит цигаркой Ян Карлович, кивает Осокину.
Провожающие еще какое-то время идут рядом с вагоном по перрону.
— Ты береги ее, Павел, от пули, от сабли! — кричит напоследок Фекла Дмитриевна. — Кроме нас-то со Степаном Егоровичем... да мы ведь ломоть для тебя отрезанный... она единственная твоя сродственница на всем белом свете! Слышишь?!