По-другому отнеслись к Ермохе мужики, многие из них познакомились с ним на работе, стали заходить вечерами к Никульковым, отводить душу в разговорах с чудаковатым стариком.

А война после богдатского боя как будто пошла на убыль, не стало слышно грохота далекой и близкой орудийной пальбы, домой возвращались коновозчики, в села потянулись с полей вереницы возов со снопами, на гумнах множились золотистые клади. Управившись со скирдов-кой и смолов на водяной мельнице четыре мешка пшеницы, Ермоха стал готовиться к отъезду, но решил еще помочь хозяевам обмолотить гречиху. После того как за неполных два дня управились с молотьбой, вновь загрустила хозяйка дома, уж не радуют ее и высокие клади снопов на гумне, и большой ворох намолоченной гречихи, возле которого деловито похаживал Ермоха с лопатой в руках, приглаживал его, подправлял, словно готовился оставить его в этаком виде на всю зиму.
В тягостном молчании проходил в этот день и обед. Хотя Ермоха и не объявил еще об отъезде, но все понимали это и без слов. Все они за это время успели привыкнуть к нему, как к родному, и тяжко было с ним расставаться. Да и самому Ермохе уже не хотелось уезжать, но время подгоняет. И все же в голове ворохнулась мыслишка: «А не остаться ли еще на денек?»
— Провеять надо бы гречиху-то, а тут ветру нету,— заговорил он после обеда, набивая табаком трубку.— Когда не надо, так его прорвет, што и удержу нету. Что делать, ума не приложу? Оставить ее в вороху, вам с нею не справиться!
— Останься, дедушка Ермоха,—неожиданно заявил Мишка, присаживаясь рядом, трогая старика за локоть.— Насовсем оставайся, дедуся, ладно?
И столько в голосе мальчика было мольбы, так жалобно глянул он на Ермоху, приникнув к нему щекой, что старику стало не по себе, глаза его увлажнились, он вытер их рукавом рубахи, погладил мальчика по голове шершавой, жесткой ладонью.
— Не можно, Мишенька,— голос старика сорвался, охрип,— я и сам, брат... кабы на своей воле... а то вить хозяин ждет... Да-а. Завтра хотел отправляться, но раз такое дело, побуду у вас ишо денек. Может, ветер подует, гречиху провею...
— Да господь с ней, дядя Ермоха,— заговорила бабушка,— и не провеешь, так не беда, обойдемся, помогут добрые люди! Лучше отдохни перед дорогой-то, в баньке попарься, а мы тебе подорожников настряпаем, калачиков да шанежек творожных. Вот и ладно будет в дороге-то.
И словно солнечный луч осветил помрачневший дом, все повеселели, как будто бы один день отсрочки Ермохи-ного отъезда был для них большим праздником.